Барысаў

1.

С каждым прошедшим днем, все меньше и меньше остается времени до знаменательной даты в истории Борисовщины – 195-летия событий Отечественной войны 1812 года. Создается впечатление, что все, о чем можно было написать, уже давно написано и исследовано предшественниками. Ошибаетесь. В этой интереснейшей главе из многостраничной книги прошлого нашего края, до сих пор существуют листы, которые, несмотря на новый взгляд современной отечественной историографии и доступности источниковедческой базы, до нынешнего времени остаются недописанными. Сказанное в полной мере относится к вопросу о неоднозначном отношении жителей края к почти пятимесячному присутствию наполеоновских войск на территории Борисовского повета. Но вот незадача. Нигде толком не объясняется, в чем же выражалась эта самая «неоднозначность», кем и как она проявлялась, каковы ее последствия. Попытаемся в общих чертах ответить на эти и другие вопросы.

…Когда 8 июля (все даты по новому стилю) 1812 года войска из I пехотного корпуса маршала Луи Николя Даву заняли Минск, большинству населения Борисова, местечек, сел и деревень Борисовского повета со всей очевидностью стало ясно – в скорости предстоит жизнь под французским владычеством. Слухи и паника, вызванные приближением французов, послужили знаком к началу исхода из края насмерть перепуганного населения. Те, кто решил остаться или раздумывал - замерли в ожидании. Его нарушил утром 12 июля казак, на взмыленном коне доставивший известие – разъездами обнаружены большие силы французской кавалерии, идущей по большому тракту со стороны Минска. Борисовская гарнизонная команда численностью в тысячу человек, возглавляемая полковником Грессером, повинуясь секретному предписанию князя Багратиона, подожгла мост через Березину, военные продовольственные магазины (склады), побросала в реку Сху предварительно заклепанные орудия, ядра и порох, а затем незамедлительно выступила по дороге в направлении к Бобруйской крепости. Пыльный хвост военной колонны вперемежку с беженцами, среди которых можно было видеть учеников местного лицея, еще долго был виден с высот незавершенного тет-де-пона, оставленного без боя…     

Живописную картину потрясения социально-политических устоев рисует белорусский исследователь В. Краснянский в книге «Г. Борисов и Борисовский уезд в Отечественную войну 1812 года», изданной в типографии Гродно еще в 1914 году. В частности, автор пишет: «Русские чиновники, захватив с собою казенные деньги, серебром, золотом и в бумагах, а равно и все бумаги, которые могли бы дать неприятелю сведения о средствах края и облегчить ему раскладку податей и производство разных поборов, бежали из Борисова в Бобруйск или в другие местности, не занятые французами. Выехали из Борисова и многие из духовенства… Многие русские помещики Борисовского повета покинули свои имения и бежали внутрь России… Для борисовских крестьян-белорусов, в течение веков отстаивавших свою народность и православие, занятие края французами являлось величайшим бедствием. Их испытанная страданиями  любовь к родине и вере православной никоим образом не могла примириться с французским, иноземным и иноверным владычеством. Еще более пугало их торжество поляков-помещиков и мечты их о восстановлении Польши; мечты эти сулили белорусам возвращение столь ненавистного для них недавнего прошлого под владычеством поляков; не прошло еще двадцати лет, как они избавились от польско-католического гнета, а теперь снова грозила им та же опасность. И вот, крестьяне целыми деревнями, иногда вместе с русскими помещиками, покинули свои дома и усадьбы, свое хозяйство, неубранные поля и не скошенные луга и бежали вглубь своих дремучих и болотистых лесов». Если для православных нашествие «Великой армии» и было «величайшим бедствием» (в проповедях духовенство изображало ее едва ли не армией антихриста, под которым естественно подразумевался император Франции) то, как отмечает Краснянский «польское население встретило французов с восторгом и предупредительностью, видя в них своих освободителей от русского владычества».

Кто же подразумевался в начале XX века, да и в последующие, советские времена под словосочетанием «польское население»? Традиционно, главными фигурантами здесь выступали католики по вероисповеданию, приверженцы польского уклада жизни и культуры, т. е. духовенство, магнаты, состоятельная поместная и служивая шляхта, но никак не обыкновенный верующий белорус - обыватель, ремесленник или пахарь, исправно посещавший костел, чтобы послушать воскресную мессу. Лишь с обретением независимости белорусские исследователи исправили историческую несправедливость, приплюсовав к «польскому населению» немалый процент мещан, вольных жителей и крестьян, добавляя, что ни они, ни среднестатистическая шляхта, не являлись в прямом смысле поляками - вернее «полонизированными» белорусами.

Между тем, хорошо известно, что помимо православия и католицизма довольно значительная часть населения края (бедная застенковая шляхта, часть мещан и особенно сельские жители) придерживались Унии – объединенной греко-католической церкви, созданной в 1596-м и ликвидированной царскими властями в 1839-м. По данным на 1795 год, из общего числа всех 1098 церквей Минской губернии 866 числились за униатской конфессией, правда, по прошествии 17 лет в результате дискриминационной политики царизма количество последних несколько поубавилось. Так вот, униатам и католикам от сохи духовенство тоже преподносило Наполеона в благородном образе «освободителя подневольной нации» и «восстановителя» некогда единой Польши.

Впрочем, общие разговоры о свободе ассоциировались каждой социальной группой населения с вполне конкретными свободами для себя в отдельности. К примеру, те же беднейшие слои шляхты надеялись повысить свой сословный статус, мещане – вернуть некоторые из утраченных прав и вольностей, а для крестьян - любого вероисповедания, будь-то православных, или униатов - все чаяния сводились к одному – обретению личной свободы, как это произошло в соседнем герцогстве Варшавском в 1807 году. С другой стороны, по той же причине часть поместной шляхты края, невзирая на обостренное чувство патриотизма к ВКЛ, не поддерживала идей Наполеона, и виной тому было заурядное чувство корысти вкупе с привычкой к практически бесплатной рабочей силе. Некоторые поместные шляхтичи за почти 20-летний срок нахождения края в составе империи успели превратиться в типичных господ-хозяев, радетелей крепостничества, гарантом которого выступала могущественная Россия. Поэтому, император Франции представлялся им не в качестве «освободителя», а скорее бунтаря-революционера, покушавшегося на святое - право распоряжаться крепостными как заблагорассудится.

На это, прямо скажем, существенное «упущение» русской исторической науки, обратил внимание известный белорусский историк, профессор Н. Улащик. Комментируя предисловие Вруцевича к 37-му тому «Актов Виленской комиссии», профессор упрекает автора в том, что он «не сказал в предисловии ни слова, ни о крепостном праве, ни о положении крестьян перед войной и в ходе ее…». Уточню, том издан в 1912 году (к 100-летнему юбилею Отечественной войны) и содержит сотни документов и материалов о деятельности Борисовской подпрефектуры – административно-территориальной единицы, созданной французами. Более того, в книге «Очерки по археологии и источниковедению истории Белоруссии. Феодальный период» (1973) Улащик делает важное замечание: «Официальная схема расстановки сил в Белоруссии в 1812 г. к 1912 г. была давно выработана: поляки встречали армию Наполеона с восторгом, русские враждебно. Дворянство Белоруссии (польское), в частности крупное, будучи, безусловно, уверенным в победе Наполеона, надеялось, что он восстановит Речь Посполитую в границах 1772 г., и поэтому приветствовало французов, однако позиция крестьян (все крестьяне Белоруссии официально числились русскими) была иной. Крестьяне ждали, что с приходом французов будет отменено крепостное право». Не правда ли, странно как-то получается. О «польско-католическом гнете» белорусского народа исписано немало страниц, а вот об узаконенном царскими властями и одетом на тот самый народ ярме рабства каковым, в сущности, и являлось крепостное право – фактически ничего. Игнорирование и замалчивание такой важнейшей социальной несправедливости характерно для многих работ советского периода, в том числе книги Е. Корнейчика «Белорусский народ в Отечественной войне 1812 года» (1962), в которой говорится, чуть ли не об общенациональной «борьбе белорусского народа против оккупантов». Утверждения подобного рода, иногда встречаемые и поныне, верны лишь отчасти, и к ним необходимо относиться с осторожностью.

Несмотря на некоторую тенденциозность и предвзятость, книга Краснянского остается до нынешнего времени непревзойденной по части познания Борисовщины периода Отечественной войны. В достаточно обстоятельном исследовании впервые была предпринята смелая попытка, едва не выходящая за пределы «дозволено цензурой», раздвинуть рамки общей картины, рассказывающей о положении в крае, в том числе показать в разрезе классовый состав, как сторонников, так и противников Наполеона. И действительно, внимательное прочтение предоставляло пытливому читателю, мало-мальски знакомого с историей Беларуси обильную умственную пищу для размышления об отношении различных групп населения к войне 1812 года.

Что сразу обескураживало, так это бегство далеко не всех православных священнослужителей, помещиков и крестьян со своих насиженных мест. Более того, Краснянский приводит пример, уже ставший хрестоматийным - возвращения к пастве священника Преображенской церкви Бирюковича. Вернувшись в Борисов, он «потребовал возвращения захваченных в его отсутствие церкви и ее имущества». Удивительно, но «все захваченное было освобождено от опечатывания и возвращено Бирюковичу»!  Конечно, православному служителю церкви пришлось показывать лояльность или, по крайней мере, соблюдать нейтралитет к новой власти, чтобы храм, в котором успели устроить склад, не закрыли вовсе.

Не это ли имел в виду выдающийся белорусский историк, экономист, этнограф М. В. Довнар-Запольский, признанный одним из отцов-основателей национальной историографии. В своей «Истории Белоруссии», касаясь Двенадцатого года, ученый отмечает, что «…всякий призыв к свободе Польши находил себе сочувственный отклик среди многочисленных белорусских элементов населения. Повторяем, что такими элементами были не только поляки, жившие в нашем крае, не только полонизированные белорусы, но и белорусы национально настроенные и даже не потерявшие связи с православной религией… Войска «великой армии», придя в Белоруссию, встретили в высших классах ее общества и в городах самый радушный прием».

Факт, остается фактом, но Борисов, не став исключением, встретил завоевателей, как дорогих гостей - по старой славянской традиции с хлебом с солью! …С убытием из города русских войск «в Борисове немедленно составилась временная комиссия для охраны города и для торжественной встречи французов. В составе ее вошли Борисовские помещики: Пий Тышкевич, Осип Воллович, Иосиф Слизень, Иосиф Стацевич и Ян Норвид…». Пока временная комиссия готовилась к достойной встрече конно-егерских полков  бригадного генерала Бордесуля, ему навстречу вышел адвокат Станислав Витковский «который поставил себе за особенную честь первым сообщить французам известие об очищении Борисова русскими войсками. Вместе с тем, стараясь отличиться в глазах французов, он тут же предупредительно предложил отбить у казаков волов, уведенных ими из Борисова». Вняли ли конные егеря совету адвоката, к сожалению, история умалчивает, зато она извещает, что в шесть часов вечера «собравшиеся в Борисове окрестные помещики-поляки и местные чиновники русской службы из поляков, с католическим духовенством во главе, встретили французов шумными изъявлениями своей радости». Городская площадь то и дело оглашалась криками Vive Napoleon! Vive l’empereur! Vive le liberateur! Видимо члены временной комиссии посчитали или им деликатно намекнули, что бравым кавалеристам генерала Бордесуля одних криков радости будет явно недостаточно и встречу необходимо закрепить чем-то более осязаемым, например банкетом с бесплатной выпивкой и закуской. На следующий день, т. е. 13 июля «было устроено торжественное угощение для французских солдат, при чем в полное их распоряжение были предоставлены питейная контора и винный погреб купца Шмуля Пророкова, содержавшего в Борисове винный откуп».

О еврейском населении края разговор особый. По милости царских властей, принявших и претворивших в жизнь законы о «меже оседлости», белорусские города и местечки стали быстро заселяться евреями, и Борисов в этом списке исключением не был. Процесс шел настолько интенсивно, что к началу войны город едва ли не на половину был населен представителями этой нации. «Борисовские евреи отнеслись к владычеству французов спокойно и своего постоянного местожительства не покидали, - пишет Краснянский, -  надеясь, что и при новых хозяевах они сумеют хорошо устроиться и извлечь из военных обстоятельств для себя выгоды, а потому с готовностью предлагали свои услуги французам и учрежденному ими правительству». Насчет «устройства» и «готовности» - вопрос, безусловно, спорный. Хорошо известный факт - еврейское население было предано царской власти, хотя и претерпело от нее. А так называемые «выгоды»… Но что оставалось делать главе, как правило, многочисленного семейства, когда в одночасье менялось устоявшееся бытие, а человеческая жизнь резко обесценивалась? В экстремальных условиях войны на передний план выдвигалась адаптация с повышенным чувством самосохранения и естественным стремлением уберечь от невзгод оккупации своих близких, заработать праведным или неправедным путем пропитание своим детям. А еще важным критерием выживания становилась поддержка и помощь соплеменников (в чем евреям не откажешь) и неукоснительное выполнение решений кагала.

Невзирая на постоянно растущую в душе тревогу от грядущих перемен абсолютное большинство населения края продолжало жить повседневными заботами о хлебе насущном, не теряя надежды на лучшее. Это касалось и уравнивало всех – и евреев, и православных, и католиков, и униатов…      

2.

По свидетельствам Коленкура и императорского камердинера Констана, за все время пребывания в Вильно (с 28 июня по 16 июля)  Бонапарт ни разу не выезжал  дальше окрестностей столицы ВКЛ! Но именно 12 (по другим источникам 10) июля в Борисов вошли конно-егерские полки бригадного генерала Этьена Тарди Бордесуля из первого пехотного корпуса маршала Луи Николя Даву, который «охотился» за отступавшей 2-й Западной армией генерала Багратиона. В тот самый момент, т. е. «10 июля Наполеон, гвардия и 6-й корпус маршала Сен-Сира с 72 000 стояли под Вильно»,  — записал в своей книге «1812 год» прусский военный историк Карл фон Клаузевиц, лично участвовавший в войне на стороне русской армии. Для пущей убедительности стоит обратиться к одному очень важному источнику – дневнику под названием «Дневное описание деяний и приключений, случившихся в г. Борисове и тамошнем лицее, начиная с 9 сентября 1809 г. по октябрь 1813 г.», который вел «тамошний» преподаватель Иван Иванович Сухецкий. Описывая помесячно и поденно каждое мало-мальски значимое событие, произошедшее в Борисове в период от начала и до завершения Отечественной войны 1812 года, учитель ничего не сообщает о проезде Наполеона через город в июне – июле того же года. Вот мы и подошли к заведомо известному

факту: утверждение, будто бы Бонапарт «проезжал» через Борисов «в первый раз, когда двигался со своей армией на Москву», мягко выражаясь, не соответствует действительности.

Наголову разбить обе русские западные армии, слившиеся под Смоленском, и отступившие после бородинской битвы через Москву в Тарутино, французскому императору при всем его желании так и не удалось. Долгожданный для Наполеона мир Александр I подписывать не стремился. Тем временем близилось наступление холодов. Голодная зимовка в сож-женной и разграбленной Москве грозила окончательно деморализовать войска. Император выступил из белокаменной спустя месяц после «триумфального» вступления – 19 октября около полудня. По воспоминаниям адъютанта Наполеона графа Филиппа де Сегюра, «Великая армия» теперь представляла «какой-то караван, бродячее племя или, скорее, старинную армию, возвращавшуюся после большого набега с пленниками и добычей». Сражение за Малоярославец 24 октября, по сути проигранное Наполеоном, вынудило его вернуться на старую Смоленскую или, как ее еще называли, Московскую большую дорогу. 31-го ставка и гвардия были в Вязьме, 11-го ноября император вошел в разоренный Смоленск, который покинул 14-го. Постоянное параллельное преследование войсками Главной армии генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова, грозившее неприятелю окружением, и пресловутый «генерал Зима»  безостановочно толкали редевшую армию Наполеона, который стремился уйти от преследования и закрепиться на каком-либо удобном рубеже, вперед или, точнее, назад.

Вступив в Дубровно 17-го ноября, Бонапарт вышел из местечка около часу следующего дня. 19-го ставка была в Орше, а 22 ноября император остановился на ночлег в Толочине. В этом белорусском местечке Наполеон получил шокирующее известие: Борисовское предмостное укрепление, мост через Березину и сам город заняла 3-я Западная армия под командованием вице-адмирала П.В. Чичагова. Иначе говоря, впереди у императора Франции — неприятельские войска. И не только. По флангам, позади, всюду и везде! В воздухе витало слово  «окружение». Оставалось одно: любой ценой выбить Чичагова из Борисова, оторваться от Кутузова и переправиться на правый берег. Выход из ловушки поручалось найти маршалу Удино и его II корпусу, т.е. наиболее боеспособным войскам, которым совместно с IX корпусом маршала Виктора посчастливилось благополучно избежать ужасов отступления, по крайней мере, до Березинских событий.

24 ноября Наполеон остановился на ночлег в Лошнице… «Настало 25 ноября, было часов семь утра, и еще не совсем рассвело, — вспоминал сержант императорской гвардии Бургонь, — Я сидел, погруженный в черные думы, как вдруг увидел вдали голову колонны… Первые, кого мы заметили, были генералы; некоторые ехали верхом, но большинство шло пешком, как и многие другие высшие офицеры, остатки священных эскадрона и батальона, которые были сформированы 22-го и от которых, теперь через три дня, остались лишь жалкие следы… Затем шел император, тоже пеший, с палкой в руке. Он был закутан в длинный плащ, подбитый мехом, а на голове у него была шапка малинового бархата, отороченная кругом черно-бурой лисицей… Миновав нас, император сел на коня, как и часть сопровождавшей его свиты; у большинства генералов уже не было лошадей». Вот тут-то начинается самое интересное. Выходит, от Лошницы император некоторое время шел пешком, опираясь на свой березовый посох, а затем поехал на лошади, так как дорогу развезло от начинавшейся оттепели. Однако хорошо известно, что Бонапарт прослыл плохим наездником, не желая без надобности долго находиться в седле, особенно в холодную пору года. Поэтому, после проведенной рекогносцировки местности у Неманицы, французский император поспешил сменить парнокопытное на четырехколесное транспортное средство. Миф о золотой карете помните? Так вот. Неизвестно, как насчет золотого, но, по крайней мере, большую часть дороги император проводил в удобном экипаже. Очевидцы из императорской свиты — Коленкур и Констан — отмечают, что в стужу во время отступления «два-три раза в день Наполеон выходил из экипажа и по общему примеру в течение некоторого времени шел пешком», «завернувшись в длинную накидку без рукавов и надев на голову русскую шапку, концы которой он подвязывал под подбородком».

Вообще-то, в тот день император часто останавливался, «поджидая ночи, чтобы скрыть от неприятеля свои действия». У самой границы города, очерченной маленькой болотистой речушкой Сха, кортеж вновь остановился. Наполеон не спешил въезжать в Борисов, предварительно не выяснив обстановку. И хотя повелителя Европы сопровождала императорская свита и почетный караул из числа  гвардейской легкоконной кавалерии, Наполеон хотел дождаться подхода своих «ворчунов» — Старую гвардию. В дремучих лесах, вплотную подступавших к городу, могли находиться русские солдаты из разбитого авангарда генерала П.П. Палена.

С  восточной стороны попасть в Борисов можно было либо сухим путем – по плотине, либо мокрым, т. е. вброд, который требовалось срочно обнаружить, чтобы, в случае удачного исхода дела, тысячи войск, миновав город, скрытно и быстро двинулись к месту переправы. Голландский офицер, бригадный генерал Антоний Ван Дедем, в подробностях описал действия императора перед вступлением в Борисов: «На стоянке зажгли костер из сосновых поленьев, которые очень плохо горели. Наполеон отдал приказ генералу Красинскому послать кого-нибудь из поляков с крестьянином найти брод где-нибудь вправо на расстоянии версты. Посланные пробыли дольше, чем этого хотелось императору, он скомандовал: на коней! И мы двинулись к городу. Поляку был дан приказ исследовать дорогу и в случае удачи один раз выстрелить из пистолета, но оказалось, что он упал в воду и пистолеты его промокли, вот почему он не мог выполнить приказа. Император вышел из экипажа и принялся с нами болтать как ни в чем не бывало. Там, где мы стояли, видны были позиции, взятые русскими по ту сторону моста: положение их было командующее». И верно, днем с возвышавшихся редутов западного берега реки солдатам адмирала было все видно как на ладони. (Помнится, в телепередаче о Борисове, показанной по БТ в начале 2006 года, путешественник-дилетант Ю. Жыгамонт, стоя на «батареях», говаривал, что Наполеон был именно здесь!).

…25 ноября 1812 года примерно в 17 часов вечера под прикрытием быстро сгущавшихся сумерек Наполеон, сидя в экипаже, въехал в Борисов, пересек его и остановился недалеко от мостовой переправы, связывающей Московскую большую дорогу. Вновь возвращаемся к дневнику Ивана Сухецкого. За датой 25 (13) ноября находим запись, что в Борисов «в 5-м часу пополудни прибыл сам Наполеон». Император хотел воочию убедиться, что прорваться на Минск в этом пункте, как его предупреждали, не представляется возможным. Осмотр русских позиций на противоположном берегу реки и объезд на коне окрестностей города вниз и вверх по течению Березины времени заняли немного. Для Наполеона стала ясна вся тщетность попыток переправы в городе без понтонов и под прицелом русских пушек. «Березина возле Борисова была словно озеро, покрытое плывущими льдинами. Извивы основного русла, рукава и старицы при осеннем паводке объединились в широкий разлив, затопивший всю низменную луговую долину. Через долину вели гати и мост длиною более полукилометра, в трех местах уже разрушенный» от поджога при отступлении русских войск и еще дымившийся. Напоследок Наполеон вместе с Коленкуром прошелся «по оставшейся в целости части моста», который начинался сразу за городом и сохранился «приблизительно на четверть своей длины». Эта вечерняя прогулка при свете неприятельских костров, во множестве пылавших вокруг и на высотах тет-де-пона, только укрепила Бонапарта в мысли перейти Березину у Студенки или, как значилось на французских военных картах того времени, у  Веселово.    

Оставаться в Борисове более не имело никакого смысла. Но поиск оптимального тактического решения, необходимого для успешной переправы, вынудил Наполеона задержаться в городе еще на некоторое время. С целью предотвращения проникновения русских «лазутчиков» с тет-де-пона, вдоль левого берега Березины были выставлены плотные пикеты. Штаб-квартира «Его Императорского Величества» разместилась на мельнице, расположенной при въезде в город у той самой плотины на Схе. По другой версии, временным пристанищем французского полководца стал ближайший к Березине дом, быстро переоборудованный для кабинетной работы. Личный секретарь Бонапарта барон Меневаль разостлал на столе специальную, ручной работы, карту западных губерний Российской империи, положил рядом портфель с документами, чистые листы бумаги и письменный прибор. Император, не теряя времени, принялся за работу, периодически отрываясь от карты и размышлений для диктовки приказов. Наконец, поздно вечером, предположительно с 20 до 22 часов, Бонапарт в сопровождении Старой гвардии и свиты выступил из Борисова и «отправился в Старый Борисов, иначе называемый Радзивиллов…», лежавший по дороге в Студенку. …В усадьбе барона Корсака, управлявшего имением, принадлежащим бригадному генералу французской армии, князю Доминику Радзивиллу, все было готово к приему высокой персоны. С рассветом 26 ноября главная квартира — уже в Студенке. В обыкновенной деревенской лачуге Бонапарт нетерпеливо ожидал результатов своих хитроумных маневров…

Здесь, на берегах Березины, на протяжении трех дней разворачиваются основные события знаменитой переправы. Утром 29  ноября главная квартира покинула трагические берега Березины.

А теперь зададимся вопросом. Имеется хотя бы малая доля вероятности того, что Наполеон «навсегда» запомнил Борисов и свою вынужденную остановку в этом городе? Мне, как борисовчанину, конечно, хотелось бы в это верить, но не стоит тешить себя иллюзиями. Почему? Судите сами, уважаемые читатели.  

Факт остается фактом, но большинство орудий французы сумели переправить через Березину. В беспристрастных, как военный доклад, записках офицера наполеоновской армии полковника Шапеля, между прочим, указывается, «что переправиться успели вся гвардейская артиллерия, артиллерия 2-го и 9-го армейских корпусов и весь армейский парк, состоявший почти из 300 повозок, между которыми было от 40 до 50-ти орудий; кроме того, в ночь с 16-го на 17-е ноября переправились 12 орудий с зарядными ящиками, принадлежавшими означенным корпусам». В частности, сам Кутузов отмечал, что Бонапарт потерял на Березине всего-то 22 пушки. По данным французского военного историка, офицера «Великой армии» Жоржа Шамбрэ, спустя три дня после переправы, в течение которых помимо арьергардных боев произошло крупное сражение у Плещениц, у Наполеона числилось под ружьем 8800 пехоты, 1800 кавалеристов и… 24 орудия. Если  говорить об общих потерях в артиллерии Наполеона, то необходимо привести общеизвестный факт: из 1372 пушек, взятых в Россию, к концу кампании насчитывалось около 250 орудий, из которых большинство, правда, приходится на войска, не участвовавшие в походе на Москву. 

Зембин, Плещеницы, Молодечно… Не в Борисове, а в этом небольшом белорусском местечке 3-го декабря император продиктовал лично составленный 29-й бюллетень, прозванный самими французами «погребальным». В нем Наполеон фактически признал поход в Россию неудачным, объяснив гибель армии превратностями… ужасной русской зимы. О том, что русская кампания безнадежно проиграна, всем без исключения и со всей ясностью стало понятно в Сморгони, где Наполеон, передав командование маршалу Мюрату, оставил армию и «инкогнито» — под именем герцога Виченцского —  спешно отбыл в Париж.

Благополучно прибыв в столицу Франции 18 декабря, император постарался забыть — возьму на себя смелость утверждать — и забыл о Березине, о плененной 12-й пехотной дивизии генерала Партуно и о десятках тысяч солдат, действительно навсегда оставшихся в России. По меткому замечанию академика Е. Тарле, «для Наполеона русский поход был только проигранной партией. Он был уже поглощен новой готовившейся партией и обдумывал, как лучше ее выиграть».

3.

«Все жители взбунтовались против нас, вооружились вилами и косами, укрывались в лесах, убегали от войск наших, нападали на малые партии и курьеров» — констатируется, нет, не в донесении французского командования, а в одном июльском рапорте главнокомандующего 3-й Обсервационной армией генерала от кавалерии А. П. Тормасова императору Александру I и военному министерству. Правда, русский генерал говорит о населении Гродненской губернии, считавшейся совместно с Виленской литовскими. К белорусским губерниям традиционно относили Витебскую и Могилевскую, кстати, не вошедшие в Великое княжество Литовское, возрожденное волей Бонапарта. Минскую же губернию, служившую своеобразным буфером между ними, российские власти не относили ни к первым, ни ко вторым, но ситуация на ее территории была практически такая же…  

Приняв присягу на верность Наполеону от населения Борисовщины, французы убыли далее на восток, практически не встречая какого-либо серьезного сопротивления со стороны местных жителей. Тем не менее, в Борисове разместился крупный гарнизон, призванный поддерживать порядок и, когда понадобится, вести борьбу с той частью населения, которая выразила бы недовольство или, пуще того, оказала открытое сопротивление мероприятиям, проводимым новой властью в лице администрации Борисовской подпрефектуры, укомплектованной представителями из числа именитых фамилий края. Реально же власть принадлежала не им, а ставленникам императора Франции (первым таким ставленником в ранге военного губернатора стал бригадный генерал барон Жозеф Барбанегр из I-го пехотного корпуса маршала Даву). Виртуозно спекулируя на чувствах возрождения и свободы, Наполеону, и не помышлявшему предпринимать каких-либо кардинальных шагов, удавалось без особого труда добиваться выполнения продовольственных, имущественных и иных требований для своей армии. Так, интендант Тэри не мог «не нахвалиться готовностью Борисовской подпрефектуры идти на встречу его требованиям, обещая об их примерном отношении к нуждам армии довести до сведения Императора». Между тем,  императорские «нужды» возрастали изо дня в день, словно снежный ком… Причиной тому была явно затянувшаяся кампания, обостренная болезненной «ахиллесовой пятой» Наполеона — отсутствии налаженного снабжения провиантом и фуражом. Все чаще и чаще в подпрефектуру поступают жалобы на насилие и произвол, чинимые проходившими войсками, отрядами фуражиров, а также стихийными шайками дезертиров, мародеров и других разбойников в разноцветных мундирах «великой армии».           Но если одни только жаловались, то другие переходили к партизанской тактике действий. Скрываясь в бескрайних лесах Борисовщины, крестьяне время от времени нападали на небольшие отряды мародеров и вновь уходили под прикрытие «зеленки». «Несмотря на голод и лишения, они не оставались здесь безучастными зрителями порабощения родной земли неприятелем, а принимали свои меры для борьбы с врагом… И горе было отсталым и неосмотрительно удалившимся в сторону от движения армии: они попадали в руки крестьян, и расправа с ними была коротка и беспощадна», — находим у Краснянского. Вообще-то, мотивация подобных вылазок была гораздо прозаичней: сохранить в целости мычащее и хрюкающее имущество (кто успел увести с собой), нехитрые пожитки и главное —  жизнь семьи. Еще советский «красный академик» М. Покровский (1868 – 1932 гг.) писал, что весь патриотизм крестьян заключался в том, чтобы защитить свой очаг от мародеров.

Маховик крестьянского сопротивления и неповиновения раскручивался постепенно, отличался неоднородностью, зачастую приобретая формы классовой, антифеодальной борьбы, о которой в советские времена старались либо не упоминать вообще, либо классифицировали ее как одно из проявлений общей «национально-освободительной борьбы с оккупантами». Один из самых ярких деятелей белорусского национального возрождения 20-х годов и более позднего времени минувшего столетия, белорусский историк Н. Улащик (1906-1986 гг.) в рецензии на «Историю БССР» (учебное пособие, изданное в 1981 году) заметил: «Желание авторов показать патриотизм белорусских крестьян приводит к неожиданным результатам… О том, что в 1812 г. в Белоруссии было развито партизанское движение, в «Истории» сказано, но об антифеодальном – ни слова. Почему-то это «не влезало» в схему авторов». Но в чем причина? В уже упоминавшихся «Очерках» профессор пишет: «Не дождавшись освобождения от французов (которые к тому же беспощадно грабили население), белорусские крестьяне, бросив свои дома, массой уходили в леса, откуда начали партизанскую войну с оккупантами, а заодно стали громить и имения помещиков, объединяясь в некоторых случаях для этого с французскими дезертирами». Документы фиксируют, что уже в самом начале войны крестьяне «стали нападать на панские усадьбы, наводить на них французских мародеров». Впрочем, некоторые из них «получали» долгожданную свободу от… простых наполеоновских солдат. «Неприятель в здешних местах объявил всей черни вольность и независимость от помещиков», — отмечается в донесении русскому командованию. В антифеодальное движение, граничившее с заурядным разбоем,  активно включались и те крестьяне, которые, воспользовавшись наступившим безвластием, вымещали накопившуюся злобу на хозяевах или их управляющих. «Картина ужасов и разорения будет неполною, если мы не упомянем еще о выступлении крестьян против помещиков, — пишет Краснянский, —  расправа их с помещиками была, пожалуй, еще ужаснее, чем разбойные нападения мародеров… Крестьяне деревень Староселье, Можаны, Клевка и Есьмоны, удалившись в леса, составили несколько отрядов и устраивали правильные нападения на хлебные магазины, амбары, овины и кладовые окрестных помещиков, а затем стали громить и жечь помещичьи дома и фольварки». Не следует забывать, что вдали от Екатерининского тракта и важнейших дорог, в глухих «медвежьих углах» Борисовщины находилось немало селений, в которых патриархальный крестьянский уклад жизни ничем и никем не нарушался вплоть до завершения русской кампании.

Современный белорусский историк С. Талеронок справедливо заметил: «Вряд ли можно утверждать, что белорусское крестьянство начало против французских интервентов национально-освободительную борьбу».

Война кормит войну. Принцип завоевателей всех времен и народов с лихвой успели прочувствовать на себе все без исключения. Разнообразные военные поставки для «великой армии», введение все новых и новых денежных налогов и другие поборы настолько обременяли население, что даже осторожный в оценках войны Евстафий Тышкевич (сын Пия Тышкевича, принимавшего активное участие в деятельности временной администрации подпрефектуры) в фундаментальном труде «Описание Борисовского повета» (1847) вынужден был констатировать: «Трудное положение было у жителей повета, потому что из-за стратегического расположения он больше чем другие части края должен был подчиняться императору». Патриотические воззвания и лозунги типа «Приложим все старания, чтобы обеспечить успех великому делу» или «наш Великий Наполеон и Отечество» находили все меньше и меньше откликов у озлобленных обывателей, изнывавших от затянувшейся войны. Обстановку накаляли доходившие слухи об отступлении армии французского императора, доверие к которому у многих его приверженцев сразу покачнулось.

Как бы там ни было, но русскую 3-ю Западную армию, форсированным маршем шедшую через юго-западные белорусские земли к Березине, с распростертыми объятиями тоже не встречали. «…Жители здешние смотрят уже на нас как на иностранцев и неприятелей, — записал в «Дневнике» 10 ноября шеф 13-го Егерского полка генерал-майор В. Вяземский, находясь на биваке примерно в 100 км от Несвижа. — В три месяца они уже забыли, что они подданные России». Любопытно, что масла в огонь подливали солдаты самих русских армий, мародерствующие с боем взятые города и местечки, а зачастую без зазрения совести забиравшие последнее оставшееся у населения края от «хозяйствования» французов. Кстати, это явление только сравнительно недавно признала официальная историческая наука Беларуси. Фактов же, подтверждающих его, немало, в том числе на Борисовщине. «…Когда неприятель прогоняем был, — читаем в отношении Минской казенной палаты в Минское губернское для военных повинностей присутствие о разорении крестьян Девошицкого староства Борисовского повета во время войны 1812 года, — то, проходя около того же староства в немалом количестве, российская армия, а потом корпус г-на генерала от кавалерии Кологривова все остатки хлеба и скота частью под квитанции, а большей без оных позабирали, и лошадей, сколько кто мог из последков достать позагоняли и, таким образом, крестьяне лишились «всех способов к поддержанию себя» (стиль сохранен).

Подобная участь постигла и Борисов. Подтверждение – в источнике под названием «Дневное описание деяний и приключений, случившихся в г. Борисове и тамошнем лицее, начиная с 9 сентября 1809 г. по октябрь 1813 г.» преподавателя учебного заведения Ивана Ивановича Сухецкого. Автор, непосредственный свидетель событий Отечественной войны, происходивших в нашем городе, оставил в дневнике следующую запись: «В то самое время, когда одна часть русского войска гналась за неприятелем, то другая, оставшаяся в городе, стала нападать на обывательские дома; во время сей тревоги учителя много потерпели и понесли значительные убытки». Знаете, от кого «потерпели» добропорядочные обыватели нашего города? «Отличились» полки авангарда генерал-лейтенанта  К. О. Ламберта, овладевшего тет-де-поном и Борисовом 21 ноября 1812 года.

Самое интересное состоит в том, что население (не обобранное ли?) отплатило той же монетой. «Возмездие» последовало спустя пару дней, когда французский маршал Удино стремительной атакой выбил из города русские войска обратно на правый берег Березины. «Таким образом, Борисов был во власти неприятеля, — находим в записках адмирала Чичагова, — но мы удержали за собой мостовое укрепление. Спереди я ожидал Наполеона, с тыла опасался нападения Шварценберга. Жители до того были к нам враждебны, что бросались грабить мои экипажи, которые я поставил сзади в лесу, для защиты от выстрелов. Вследствие сего я вынужден был послать часть моего конвоя, чтобы разогнать грабителей».

Даже знаменитый гусар, поэт-партизан Денис Давыдов, «пострадал» после ночевки у борисовских укреплений, что с присущей ему прямотой и зафиксировал в «Дневнике партизанских действий 1812 года»: «В сей ночи [3 декабря] полковник князь Кудашев, проездом к Чичагову, пробыл у меня два часа, взял Мишо и отправился далее с прикрытием одного из моих урядников и двух казаков, из коих один только возвратился, прочие два были убиты поселянами. Это было лучшее доказательство истинного рубежа России с Польшей и намек в умножении осторожности». Как говорится, без комментариев.

Последовавшая череда событий европейского (если не мирового) масштаба, разыгравшихся в Борисове и на Борисовщине в последней декаде ноября 1812 года, лишь накалила обстановку. По свидетельству Сухецкого, «ограбив и превратив в пепел» часть Борисова, «изнуренное неприятельское войско после перехода чрез Березину так опустошило места, чрез кои проходило, что большая часть жителей, оставив дома свои, разбежалась с женами и детьми по лесам, где многие из них погибли от холода и голода…».

Око за око, зуб за зуб… Ожесточение населения к поверженным «освободителям», не оправдавшим надежд, констатируют и Е. Тышкевич, и авторы-составители издания 1910 года «Город Борисов»: «Толпы безоружных, больных, голодом и холодом лишенных чувств людей гнали в разные стороны, как скот: происхождение, достоинство, воспитание и что более — поразительный вид присутствующего несчастья и ужасного горя — ни у одного человека не находили снисхождения. Невозможно описать ужаса, в котором безоружные, измученные морозом, холодом и голодом французские мародеры, настигнутые на дороге или извлеченные из укрытия… должны были закончить свои жизни»; «озлобленное население города жестоко мстило пленным, загоняя последних в хлева и моря их голодом, отчего пленные часто сами зажигали хлева и гибли в огне».

 Конечно, месть не библейский принцип, и воспылал ею далеко не каждый. Сердобольные крестьяне, не утратившие гуманизма мещане и шляхтичи, видя страдания измученных людей, бывало, давали приют солдатам некогда «великой армии», женам и детям гражданских лиц, сопровождавших войска, тем самым спасая «шерамыжников» (от франц. – cher ami – милый друг) от неминуемой смерти. Но на любой войне всякое бывает. Кто-то по-христиански —  из милосердия и сострадания — предоставлял кров несчастным «наполеоновцам», а кто-то попросту делал деньги, без зазрения совести превращая осиротевших детей, «блуждавших по общественным дорогам и полю сражения», в предмет торговли. Особо котировались девочки-подростки, которых, если верить Е. Тышкевичу, «борисовчане продавали по 10 злотых польских, временами и дешевле, а меньших деток сбывали за бесценок. Те, кого продавали, обращались в служанок, горничных, хозяек кофеен и т. д.». Трагическая судьба. И все же это не был самый худший вариант в их жизни. «Иные… остались… переняли обычаи нашего края, выросли и по выходили замуж за достойнейших людей из среднего класса…»

Как ни странно, но война поспособствовала… повышению образовательного уровня местного населения. Дворянство, рядовые обыватели и даже крепко стоящие на ногах крестьяне охотно обзаводились дармовыми «гувернерами» и «гувернантками», в буквальном смысле ломившимися в дома и готовыми за харчи и место возле теплой печи учить кого угодно и чему угодно. Для сравнения: ранее выписать учителя из Франции могли себе позволить весьма состоятельные люди за немалую по тем временам сумму – до 1 тыс. руб. серебром годового содержания (корова стоила 55 копеек). Благо  недостатка в «выморозках» (еще одно слово, одновременно с «шерамыжником», появившееся в деревне после двенадцатого года) не ощущалось, помимо «гувернеров», поместные имения и крестьянские хозяйства Борисовщины получили практически бесплатных квалифицированных европейских работников разных специальностей, восполнивших нехватку местных рабочих рук. Нашлись и такие, кто предпочел получить не «временное», а «вечное» российское подданство и отказался «выезжать из края, в который занесла их политическая буря». 

Как верно заметил в монографии «Судьба московских трофеев Наполеона в Отечественной войне 1812 года» кандидат исторических наук И. Груцо: «Не исключено, что и сегодня в деревнях, расположенных в районе переправы, живут далекие потомки тех маленьких французов, которые были спасены белорусскими крестьянами». Остается добавить — и потомки французов взрослых.

Наполеон в Борисове: мифы и факты

Не так давно в альманахе «Горизонты» (№ 4 (13) 2006, октябрь — декабрь)  мне на глаза попалась любопытная публикация под названием «Борисов без полутонов». Ее автор, Владимир Давыдовский, рассказывая о прошлом и настоящем нашего города, естественно, не обошел своим вниманием и события Отечественной войны 1812 года. Правда, было бы лучше, если бы он вообще не касался этой достаточно изученной темы, которая до него нашла свое отражение на страницах многочисленных СМИ, в десятках монографий и научных исследований. Я говорю это по причине того, что уважаемый автор статьи просто не удосужился даже поверхностно ознакомиться с этой интереснейшей страницей нашей истории, кстати, знакомой каждому со школьной скамьи.

Предлагаю читателям «А» совершить небольшой  экскурс в 1812-й
год — с тем, чтобы еще раз пройтись по следам Наполеона и узнать о реальных обстоятельствах, приведших к «посещению» города Борисова этим знаменитым государственным деятелем и великим полководцем. Приблизиться к истине нам помогут мемуары участников и очевидцев русской кампании, а также работы авторитетных исследователей.

Обратимся к мемуарам обер-шталмейстера двора, дивизионного генерала Армана Огюстена Луи де Коленкура, неотлучно сопровождавшего Наполеона во время его похода в Россию. Итак, 23-го июня (все даты по новому стилю) французский император оставался на берегу Немана в палатке, 24-го – переправа, 25-го вступил в Ковно, а «28-го в девять часов утра прибыл в Вильно», в котором пробыл до 17-го июля. В тот же день он выехал из столицы княжества, чтобы присоединиться к своей армии в Свенцянах, «а назавтра в полдень» был в Глубоком. «Его Величество» выехал из Глубокого 21-го и уже 23-го ночевал в Камене, 24-го – был в Бешенковичах, а 28-го июля армия во главе с императором вошла в Витебск, который он покинул в августе — «12-го в 11 часов вечера». Далее путь Наполеона лежал через Бабиновичи на Красное, а 15 августа перед взором императора открылся древний Смоленск. 29-го Бонапарт прибывает в Вязьму; 7-го сентября — Бородинская баталия и, наконец, 15–го сентября перед взором Наполеона предстал Московский Кремль.

Александр Балябин, историк, сотрудник зала беларусики и краеведения ЦГБ

Паводле: http://borisovcity.net (першакрыніца: газэта “Адзінства”)